Кишинев7 июня 2017 22:00

Профессор Виктор Кожокару: О том, что вернулся в Молдову, жалею только на международных семинарах

Как рассказала Валерия Бобочел, она побывала в одном из госпиталей в США и увидела на дверях таблички с фамилиями молдавских врачей.
Профессор Виктор Кожокару

Профессор Виктор Кожокару

- Я не хочу, чтобы такие люди, как Кожокару, уезжали. Пусть они лечат нас! - говорит она.

Профессор Кожокару в 1999 году вернулся из России в Молдову. И не жалеет. Почти.

- Виктор Иванович, знаю, что вы учились в Кишиневском мединституте, были мастером спорта по борьбе. Потом — военно-медицинский факультет Куйбышевского унивеситета. Затем служба в Прикарпатском военном округе, в Венгрии, в Афганистане. Затем работа в России. Как получилось, что вы вернулись в Молдову?

- Я вернулся в 1999 году, мне тогда было 39 лет. Когда уже возраст около 40 и за 40, очень тянет в родные места. Это совпало с той эпопеей «Вениць бэйець акасэ!» и так далее. Карьера в России у меня шла неплохо, я был начальником кафедры Нижегородской медицинской академии, однако сильно хотелось домой. Меня пригласили в военный департамент Молдовы, тогда еще не было министерства. И я вернулся домой. Затем мне предложили возглавить военную кафедру Полицейской академии. Подготовил два курса, после этого мне предложили должность заместителя командующего войск карабинеров. Но когда проходил мимо больниц, у меня возникали тягостные мысли. Я считал себя ущербным, потому что не работаю в медицине. Когда формировался медицинский факультет ULIM, меня пригласили быть проректором и главврачом Железнодорожной больницы. Я согласился и работал года три. Потом перевелся в институт онкологии, заведовал департаментом анестезиологии и реанимации. Так я и вернулся в медицину.

- Не жалеете, что вернулись в Молдову?

- В целом, естественно, нет, потому что у меня тут появилась очень хорошая семья, жена, доченька, я счастлив в этом плане. Я - патриот. Совсем недавно я вернулся из Хельсинки, там был семинар по экспертизе ряда лекарств. Участвовали как европейцы, так и россияне, украинцы, участники со всех стран бывшего Союза. И я почувствовал себя немножко обиженным, немного пожалел, что уехал из России. Есть такое понятие, что если ты из большой страны - ты большой человек, если из маленькой, хоть ты и профессор, - ты маленький человек и приходится крайне сложно доказывать, что ты на их уровне, а по каким-то параметрам, может, и выше. Но где бы я ни был, я всегда очень хвалю нашу Молдову!

- Вы рассказали иностранным коллегам на семинаре в Хельсинки о случае Алекса?

- В таких кругах не рассказывают, а консультируются и делятся опытом. Я поделился. Они удивились, что пациент с таким диагнозом дожил до такого возраста! С таким диагнозом лично я тоже впервые встречаюсь. То есть таких больных я видел, но с таким критическим состоянием встретился впервые. Я поделился с иностранными коллегами, потому что таких больных нельзя вести по протоколу, их нужно вести индивидуально. Мы беседовали о роли стандартов и протоколов в медицине, и мнения неоднозначны. К примеру, Россия пошла не по протоколам, а по руководству по всем дисциплинам. Европа больше пошла по стандартным протоколам. Неизвестно, что лучше, что хуже.

Критические больные имеют ряд болезней, ряд дисфункций, они друг друга отягощают, лечение одной дискфункции может привести к отягощению другой.

- И тогда нужен индивидуальный подход к лечению?

- В связи с тем, что наша клиника полифункциональна (у нас разные больные), у нас кругозор должен быть шире. Мы — последняя инстанция в нашей стране в интенсивной терапии, самые тяжелые больные, которые не имеют столько шансов выжить в других больницах, направляются к нам. Больного переводят из больницы в больницу, только если в следующей больнице опыт побольше, аппаратура получше и если в предыдущей больнице нет таких медицинских условий, чтобы оказать качественное лечение.

В районных и муниципальных больницах придерживаются стандартов на 100%. А в клинических больницах, которые лечат больных с полиорганной недостаточностью, стандарт тоже нужен, но тут не всегда его придерживаются. Очень опытные врачи через консилиум могут применять индивидуальный подход к больному, индивидуальный план лечения, который может отличаться от стандарта. К примеру, поступает больной с грыжей, его надо прооперировать. Пожалуйста. Но у этого пациента два инфаркта в анамнезе. Тогда это уже не простой больной. Уже нельзя подходить к нему, как с обычной грыжей. Это больной с тяжелой патологией сердца. Поэтому нужен другой подход, другой стандарт.

- Говорят, что реаниматологи мало общаются с пациентами. Все же, моральный дух больного для вас важен?

- Нельзя однозначно сказать, что врачи-реаниматологи не общаются с больными. Общаются, но на их языке. Мы наполовину психологи, потому что если больной говорит о своих домашних делах, мы должны поддержать этот разговор, потому что тем самым мы поднимаем его моральный дух, что он вернется домой, начнет решать свои проблемы и так далее. Если больной с болезнью, то врач ничего не сможет сделать, а если больной с врачом, то вместе можно победить болезнь!

- Пока вы спасали женщину, у которой остановилось сердце, ваши коллеги рассказали мне, что вы все время бежите, днем и ночью. Отдыхаете только в командировках. Как и когда же вы отдыхаете, расслабляетесь?

- Если отдых — интеллектуальный, то я смотрю научные работы. А физический отдых это прогулки. 5-6 километров в день. Разговариваю с умным человеком, то есть с собой, - шутит профессор.

- А близкие не обижаются, что вы всегда работаете?

- Моя жена тоже анестезиолог-реаниматолог, поэтому разногласий по работе у нас нет. Есть только в отношении дочки. Я ревную, ведь дочка с ней делится, а со мной — нет. Все секреты узнаю от мамы.