2020-02-25T21:34:19+03:00

Уроженец Молдовы сидел на коленях у Сталина, а Элвис Пресли подарил ему пластинку

Советский и украинский танцовщик, хореограф, народный артист Украины Григорий Чапкис 24 февраля отметил 90-летие
Поделиться:
Комментарии: comments1
Григорий Чапкис отметил свое 90-летие (Фото: Gordonua.com).Григорий Чапкис отметил свое 90-летие (Фото: Gordonua.com).
Изменить размер текста:

Почему Сталин в действительности был страшнее, чем в кино, чем запомнился лидер коммунистического Вьетнама Хо Ши Мин, был ли известный хореограф Павел Вирский тираном. Об этом, а также о жизни в Киеве времен Второй мировой войны и пластинке, подаренной Элвисом Пресли, в авторской программе Дмитрия Гордона рассказал советский и украинский танцовщик, хореограф, народный артист Украины Григорий Чапкис. Издание "ГОРДОН" публикует текстовую версию интервью в день 90-летия артиста.

"Я поехал в эвакуацию Чаопеску, а вернулся Чапкисом"

– Григорий Николаевич, добрый день. Я рад, что мы сегодня встречаемся. Не рад только одному обстоятельству: вы выглядите намного лучше меня.

– Спасибо.

– Вы родились еще в королевской Румынии. Получается, вы – иностранец?

– Нет. Я житель Украины.

Кишинев был тогда в составе Румынии, вы при рождении получили имя Грег Чаопеску.

– Да. У меня и сын Грег. Он живет в Америке. Здесь уже меня назвали Григорий. А моего отца – Николай (он Нику).

– То есть вы Чаопеску?

– Да.

– Почему Чапкис?

– Я проехал столько городов и стран, везде сокращали фамилию. Так что я поехал в эвакуацию Чаопеску, а вернулся Чапкисом.

– В вашей семье было семеро детей. Чем занимались родители?

– Дедушка и папа были шорниками. Знаете, что такое шорник?

– С трудом.

– Это все равно, что сейчас мастер по ремонту Mercedes. Главные тогда были кузнецы, потому что все на лошадях. Потом шорники, которые шьют седла, уздечки, вожжи, кнуты. Представьте себе, семейка из 11 человек: папа, мама, бабушка и дедушка и семеро детей, – а работали только дедушка и папа.

– Работы не было для остальных?

– Не то что не было – мы были маленькие.

– И мама вами занималась.

– Мама у меня была очень бедная. И безграмотная. Вышла замуж в 14 лет.

– В 14 лет?!

– Да. Дедушка привел моего отца и сказал: "Это будет твой муж". Она сказала: "Хорошо". Тогда сопротивляться и говорить о любви было бесполезно. Бабушка моя родила 13 детей. Когда у деда моего спрашивали: "Ты что, с ума сошел? 13 детей..." – он говорил: "А что я могу сделать? Если бы туда я посылал человека, я бы с ним договорился. А так – сколько Богу будет угодно". Тогда не было разговоров о предохранении, об абортах. Аборт считался убийством. Вот нас и было семеро.

– Кто-то жив, кроме вас?

– Никто из моих старших сестер... Брат погиб на фронте в первые дни войны. Младшая сестра умерла, а все остальные разъехались в наше время уже. Когда уезжали, со мной поссорились...

– Да вы что?!

– Я провожал на вокзале, было пол-вагона Чапкисов... Так получилось, что я до этого времени объездил уже много стран с ансамблем Вирского, и мои родственники считали, что я должен был первый уехать и их всех вызвать. А когда открыли 300 тысяч мест на Западе...

– Эмиграцию.

– Да. Все ехали в Вену, а оттуда уже кто куда. Я сказал, что я никуда не поеду. "Я могу поехать, но я знаю, что я должен вернуться в Киев". А жить я нигде не мог, не хотел. Ни Америка, ни Франция, ни другие страны, где я бывал, не привлекали меня. Но все-таки судьба так распорядилась, что я пожил немного в Италии.

– У дочери?

– Да, но не выдержал... У меня было очень тяжелое детство.

– Голодное?

– Голодное, холодное. 11 человек в глиняном домике...

– Это Кишинев?

– Окраина Кишинева. Что я могу сказать? Меня утром выбрасывали... Мне давали кусок мамалыги или кусок семечек сжатых, "макуха" называется. Или патоки. Это как деготь: черный, сладкий. Или кусок хлеба, натертый чесноком. И на улицу. А вечером забирали.

- Что вы делали на улице?

– Танцевали. Там была такая международная, интернациональная братва моих лет и старше...

– Румыны?

– Румыны, молдаване, бессарабцы, трансильванцы, евреи, русские... Кого только не было на окраине города... Цыган было очень много среди нас. И вот мы плясали с четырех – пяти лет. Лежала шляпа, в нее бросали кто сколько может. Барабан был, гармошка... Иногда я зарабатывал лей или два, прибегал: "Мама, я заработал". С пяти лет начал трудовой путь. Когда мне было восемь, я уже сидел около ресторанов и чистил обувь. Даже если мне хотели дать деньги просто так, я не брал: я должен почистить! До сих пор люблю надраенную обувь.

– Те, кто испытывал чувство голова в детстве, рассказывали мне, что до сих пор его помнят. Вы помните чувство голода?

– Да. Я всегда хотел кушать. Не помню, чтобы наедался досыта. Вы представляете: сварить три раза в день котел на 11 человек?

– Да...

– Мы летом жили практически на улице. У нас туалет и печка были на улице. Единственное, чем мы были богаты, – у нас колодец был: дедушка вырыл. И к нам ходили за водой. Это считалось богатством. Так продолжалось до 40-го года. В школу я почти не ходил. В 6 утра мы приходили к воротам издательств. Нам давали по пачке газет – и мы бегали по улицам и кричали: "Покупайте "Полгар", покупайте "Вести"!

"Советскую власть встречали криками - "ура!"

– Вы помните румынский язык до сих пор?

– Нет. Я могу понять, но говорить я уже не могу. Что касается языка – это вообще проблема. Начал с молдавского, прибавился румынский, потом, в 40-м году, пришла советская власть – и прибавился русский. Я помню, что сидел у папы на плечах с бантами, все кричали "Ура!", танки шли через мост из Тирасполя в Бендеры. И мы встречали советскую власть. То, что еще было в магазинах, исчезло буквально через несколько месяцев. Потом уже ничего не было. Но я был счастлив, что открыли дом пионеров. Я ходил танцевать туда. Но это продолжалось недолго, потому что в июне 41-го началась война.

– На идиш в семье говорили?

– Да.

– То есть это был основной язык?

– Да. Так вот, началась война, но мы об этом не знали. Поняли, когда начали бомбить мост... Каждый связал узелочек, корзиночку, закрыли дверь на ключик, перешли через мост в Тирасполь и начали бежать от немцев. Они идут, а мы бежим. А куда мы бежим, никто не знает. Я вам передать не могу... По улицам, по дорогам нельзя было бежать, потому что бомбили, стреляли пулеметы прямо сверху вниз. Мы бежали через леса, партизанскими тропами. Мы не знаем языка русского и бежим. Что мы только ни ели... Отходы от картошки покупали. Уже и денег не было, и одежды не было – ничего не было. Через три месяца, я помню, забрались в вагоны с углем. Так мы добрались до Казахстана.

– Ого.

– Три месяца мы бежали, за нами убегали люди толпами, гнали коров, свиней. Что было, хватали – и бежали. Потом работали в совхозе в Ворошиловском районе Дзержинской области, с нами рассчитывались за трудодни луком, картошкой, постным маслом, сахаром, разными крупами – денег не было. Ты мог отработать и два трудодня в день, если ты с утра до ночи работаешь.

– Но платили все равно не деньгами, а едой.

– Да. Мы получали и немножко продавали, потому что нужно было еще это переработать. Допустим, зерно дают – еще надо было на мельницу пойти, получить муку. В общем, проблемы были. Мне тогда было почти 12 лет, и я сидел по 10–12 часов на лошади и пас молодой табун. Это очень тяжело. Мы даже кушали на лошади. Потому что табун не стоит на месте. И так до 43-го года.

– Правда, что вы до восьми лет ходили босиком?

– Первые сандалики – они мне сейчас снятся – папа купил, когда мне было восемь – девять лет. Он добавил к тому, что я заработал на чистке, – и купил сандалики.

– А зимой как ходили?

– Постолы. Знаете, что такое постолы? Их и сейчас в Закарпатье носят. Обувь из сырой кожи, портянки туда наматываются.

Когда папа узнал, что уже изгнали из Украины фашистов, в обратную дорогу теми же тропами мы приехали в Киев. Я не помню, как мы ехали...

– А почему в Киев поехали?

– Мы не в Киев поехали, а домой через Киев. Но в Киеве нас всех сняли с вагона – и прямо в Октябрьскую больницу. Там была палата Чапкисов. Брюшной тиф.

– Ай-ай-ай.

– Это был конец 43-го года. Только два месяца, как ушли немцы. Я видел своими глазами, как вешали недобитых фашистов.

– Мои родители видели, как сорвался один.

– Там, где сейчас Главпочтамт, я стоял на руинах и наблюдал. Один сорвался...

– Сорвался – и его повесили обратно.

– Я это все видел своими глазами. "Ура!" кричали, когда их повесили. Они болтались еще долго. [Повесили] отца и сына полицейского генерала какого-то, который в Киеве принимал участие в убийстве людей.

Короче говоря, все постепенно начали выходить из больницы, поочередно. Но первый вышел я. Мне было 13 лет, а выглядел я на 10: худой, синий от болезни... Языка не знаю. Безграмотный. Какая грамота, какая учеба могла быть, если я должен был все время работать?! Была тогда организация по разборке руин, в которой трудились сотни тысяч людей. Но в 43–44-м годах в Киеве не было мужчин – еще не вернулся никто. Главной силой была система трудовых резервов. На этих 15–16-летних мужчинах и держалось все. Там кормили, давали общежитие, одевали... Но меня никуда не хотели брать... Во-первых, я безграмотный, во-вторых, не понимают, о чем я говорю, и я не все понимаю, о чем говорят. В Первом железнодорожном училище (сейчас – 17-е) директор говорит: "Идите в приемную комиссию". Папа говорит: "Мы уже там были". – "И что?" – "Не хотят брать". – "Так куда мы его возьмем?! Он до токарного станка не достанет. Что он будет делать?" – "Вы посмотрите, как он танцует".

– А вы уже танцевали?

– Я же вам говорю, что танцевал с пяти лет. Короче говоря, когда я сбацал "Цыганочку" на пузе и на голове...Я заскочил на стол к нему, я выбивал такие штучки... Он поднял трубку: "Зайди ко мне, я тебе нашел артиста". Зашел майор, одной ноги не было, вернулся с фронта на костылях. "А ну еще раз". И я еще раз станцевал. И он меня обнял за плечи и говорит: "Берем!" Повели нас к тете Соне в столовую: она меня и отца накормила... Я эту кашу, похожую на клей, помню как сегодня. Потом меня повели в большую комнату, где стояло 12 коек. Впервые в жизни – мне уже было почти 14 лет – я лег в настоящую кровать! До этого мы спали на нарах. Две перекладины, доски и матрасы из соломы. И так всю жизнь. Представьте, нас в семье было 11 человек, значит, надо 11 кроватей. Куда ты их поставишь?!

Так началась моя жизнь в ремесленном училище. Меня определили в токарную группу, но я не доставал до станка. Я поставил себе ящик, но мастер боялся, чтобы я не упал, поэтому к станку меня больше не подпускали – сделали главным по вывозу стружки. Все свободное время я танцевал, вокруг себя организовал группу. И меня забрали в областной ансамбль трудовых резервов на бульваре Шевченко. Там барабанщики сейчас репетируют.

"Часы от Сталина обменял на пенициллин для умирающего папы"

– Как вы оказались на коленях у Сталина?

– Я как раз подхожу к этому моменту. Система трудовых резервов в начале 46 года организовала всесоюзную олимпиаду, чтобы поощрить лучшие коллективы. Туда съехалось полторы тысячи человек со всех 15 республик, в старом кремлевском театре был заключительный концерт. В этом концерте было по одному номеру от каждой республики. В финале, конечно, танцевали гопак. На сцене было 120 человек: и цимбалы, и оркестр, и хор. Есть снимки, где шесть пацанов вышли ползуночками на авансцену, – среди них и я. А впереди сидел Сталин, Маленков, Ворошилов, Булганин, Хрущев – вся братва, в общем.

Братва...

– Он подошел, одной рукой снял меня. Никто не знал, почему именно меня. Но потом, когда начали раздумывать, решили: потому что я один был черненький.

– Он подумал, что кавказец.

– И самый маленький. Я вам покажу. Я выпустил книгу... Может быть, вы ее видели?

– Нет.

– В машине лежит, забыл взять.

– Он подумал, что вы кавказец?

– Наверное. Свой. Ну черненький. Понимаете? Он меня снял. Посадил к себе на колени. И я просидел одно мгновение. У меня был шок: я не понимал, что происходит. И самое главное – страх. Мы привыкли его видеть высоким, большим, крупным, красивым...

– В кино.

– И в кино, и на всех фотографиях он же был красивый, разрисованный. А тут лицо побито оспой... Неприятные ощущения. О чем они говорили, я не знаю, был как в дурмане. Со второго ряда передали коробочку, а там кировские советские часы. Ручные большие. Подарили мне эти часы, и Сталин поставил меня обратно на сцену.

– То есть Сталин вас еще поносил.

– Это длилось, я думаю, полторы – две минуты от силы. Но это изменило всю мою жизнь, жизнь моих родителей, жизнь моих сестер и братьев, моих детей и внуков. Вот что значит судьба. Мы с вами куем счастье в одном месте, а оно приходит в другом... Почему он снял именно меня? Начинаются эти почемучки... В общем, после этого я начал танцевать в областном управлении.

– Вы уже звездой были.

– Вы не представляете... Когда мы приехали из Москвы, вся площадь привокзальная была забита комсомольцами с лозунгами: "Спасибо великому Сталину за наше счастливое детство". И меня из вагона несли на руках до автобуса. Потом где-то выскочило, что я токарь чуть ли не первого класса, что я такой талантливый и умный... Я был самый популярный мальчик в мире, наверное.

– Ваше фото, наверное, опубликовали все газеты.

– Конечно. И журналы, и не только у нас, а и в других странах. Короче говоря, началась у меня новая жизнь. Пришла – может быть, вы слышали? – Чернышова Лидия Демьяновна.

– Это первая любовница Брежнева во время войны. Вы знали это?

– Она была любовницей Брежнева, правильно. Она была очень красивая.

– Танцовщица.

– А муж ее стал директором...

– Крымской филармонии.

– Филармонии, а потом он стал директором государственного ансамбля песни и танца. И я был зачислен.

– Он в свое время переманил в Крым, в Ялту, Софию Ротару и Юрия Богатикова.

– Да, это уже потом было.

– Я оттуда знаю эту историю.

– Короче говоря, я был зачислен. У меня до сих пор есть та трудовая книжка. "Зачислен артистом балета государственного ансамбля песни и танца". Я был самый маленький, самый молодой. Три месяца я не мог получить зарплату, потому что у меня даже паспорта не было. Когда сделали документы, я получил 790 рублей: 700 рублей оклад и 90 – хлебная надбавка.

– Семья вздохнула?

– Все старшие уже работали...

– А часы, которые подарил Сталин, сохранились?

– Нет. Я обменял их на пенициллин, когда папа умирал. Он умер к концу 46-го года в больнице на Батыевой горе. Мы там жили в общежитии.

Григорий Чапкис обо всем откровенно рассказал Дмитрию Гордону (Фото: Gordonua.com).

Григорий Чапкис обо всем откровенно рассказал Дмитрию Гордону (Фото: Gordonua.com).

"Сальвадор Дали сказал, что у меня в ногах моторчики"

- Вы же тоже успели пообщаться с Фиделем Кастро, Хо Ши Мином и Мао Цзэдуном.

– Я до сих пор не мою руки. Морис Торез, секретарь Компартии Франции, принимал нас. В Италии...

– Пальмиро Тольятти?

– Тольятти. Я вам расскажу один момент. Нас принимали в Китае и во Вьетнаме как братьев. И что самое главное? Изобилие: икра, красная рыба... А они получали по 200 граммов риса в день.

– Голодали, да.

– Голодали. И вот для узкого круга нам накрыли "поляну" после окончания гастролей во Вьетнаме. Вот стол накрыли и пришел Хо Ши Мин. Он был в пальцовках: тапочки одеты на пальцы – знаете?

– Да.

– Он был в майке вроде секонд-хэнд: выгоревшая рубашечка такая, с коротким рукавом. И когда он поднимал руку, наши девочки заметили там дырку: у него шов разошелся. И когда начали кушать, а он руками... Ему дали тарелочку с рисом. Руками ел рис. И когда Вирский спросил: "А вам нельзя это кушать?" – он ответил: "Мой народ получает 200 граммов риса в день. Я не могу себе позволить больше". Это осталось у нас в памяти. Он ходил так, как народ. Они были тогда нищие, что называется.

– Мао Цзэдун интересный человек?

– Мы с ним общались пять минут. Я не могу вам сказать. Но он был в кителе, в отличие от Хо Ши Мина.

– За что вам Элвис Пресли подарил пластинку?

– Просто он зашел, сделал мне комплимент... Я никогда не был героем, понимаете? Для того, чтобы на меня обратили внимание, мне нужно было ползти, мне нужно было делать различные трюки. Из всего, что я делал, лучше всего я делал ползуночки. До сих пор говорят, что "Чапкиса никто не превзошел". Все остальное, что я натанцевал, ушло на второй план. Так что с этим ползунком я имел встречу и с Сальвадором Дали... Он зашел за кулисы и увидел меня. "А, так у тебя в ногах моторчики". Подошел, пощупал.

– Сальвадор Дали?

– Да. Он пришел с группой хиппи. У него в пиджаке был омлет.

– Прикалывался.

– Да. И вокруг него грязная какая-то группа людей, оборванцев, которые сопровождали его.

– Он нашел моторчики у вас?

– Он пошутил, сказал: "Да, есть". И все газеты написали о том, что Сальвадор обнаружил у одного из украинских казаков моторчики, вставленные в колени. И народ поверил. И на всех концертах хотели ко мне подойти пощупать, увидеть, что это такое.

– Григорий Николаевич, что это была за история, когда перед перелетом из США в Канаду у вас в багаже обнаружили взрывчатку?

– Нет. Вы не так рассказываете эту историю. Мы работали так: сегодня Канада – завтра Америка, сегодня в Америке – завтра в Канаде. И обязательно нужно заехать на Кубу. Мы встречались на заводах, на фабриках с трудящимися бесплатно. В общем, встречи были. Мы остановились на чем?

- На взрывчатке.

– Значит, у нас было, допустим, два сапожника. А перед выездом в дальнее зарубежье нам добавляли еще четыре. Шесть – семь сапожников. Рвут все обувь – и запас возится с собой. Добавка сапожников, гладильщиц. У нас две женщины гладят костюмы, а перед поездкой – не две, а 12. А это были работники соответствующих организаций...

Кто-то из привлеченных рабочих сцены в багаж подбросил взрывчатку. Мы должны были вылететь из Реджины со взрывчаткой в самолете и погибнуть. Украинцы бегали с лозунгами перед концертом и кричали: "Не ходите на эти выступления. Это москали. Там нет украинцев. Украина порабощена!" В общем, крайний национализм... Недобитки фашистов, которые были изгнаны. Они объединились и были против Советского Союза.

Но аэродром завалило снегом, 40-градусный мороз – самолеты не летают. 12 тысяч человек ждут в спортивном зале в Саскатоне. И руководство принимает решение: артисты едут автобусами, реквизит поедет раньше отдельно. Мы выехали в 9 утра. Едем по дороге – пожар. Когда подъехали ближе, увидели, что это наша фура опрокинулась и сгорело все... Взорвалась по дороге. Мы должны были все там взорваться.

"Жена младше меня на 51 год!"

- Сейчас вы состоите в отношениях с женщиной, которая моложе вас – внимание! – на 51 год.

– Да.

– Ей 39 лет.

– 38.

– Фантастика!

– А мне 90.

– Ну, расскажите, как это.

– Что? Вы наивные люди. "Покажите как"...Я написал книжку "Любовь и танец". Многие молодые люди, которые читают, думают: "Ага, любовь – это секс". Это неправда. Слово "любовь" вбирает в себя отношения с обществом, с жизнью, с детьми, со всем, что вас окружает, с творчеством... Когда вы сливаетесь с вашей женой в единое целое и что-то мешает, секс уходит на второй и третий план. Секс... Знаете, один говорит, что медовый месяц – это бочка с дерьмом и сверху прослойка меда. Я добрался на закате до этого меда. "Любовь" – это широкое слово. Я сейчас не говорю, что мы Ромео и Джульетта. Я говорю, что встретил женщину совершенно случайно, когда я уже на себя махнул рукой...

- Как вашу избранницу зовут?

– Она носит популярное имя Людмила. Милочка.

– Замечательно. Я вас слушаю и восхищаюсь.

– Не поверите, я стал ходить в церковь, ставить свечи и говорить "спасибо". Я начал верить, что что-то происходит. Почему все умерли, а я жив? И почему такая радость на старости лет? Значит, кто-то где-то руководит нами? Я все время спрашиваю: почему я жив? Если бы я был святой и молился, подумал бы: "Потому что я верю Богу". Я никогда не верил Богу. Во мне течет социалистическая кровь. И вдруг сейчас я начал смотреть наверх. Думаю: "Так он же все видит, он же все знает". Мы встретились совершенно случайно... Если бы мне сказали, что эта женщина может быть твоей... Уму непостижимо. Молодая, красивая, умная. И самое главное: она богаче меня.

– А, так с этого надо было начинать.

– Слушай, если большинство, особенно среди моих родственников, думают: "Конечно, она ждет, чтобы он сдох"...

– То есть вы польстились на богатство?

– Нет, дорогой мой. Дмитрий, я загрузил себя как никто, как каторжанин... Я работаю профессором кафедры хореографии в двух университетах. У меня сейчас фестивали, конкурсы, занятия. До марта все расписано.

– Поэтому вы и живете так долго?

– Я специально загрузил себя, чтобы не лечь на диван, который всасывает.

"Свой "Лексус" вожу сам!"

- На сколько вы, 90-летний юноша, себя чувствуете?

– Бывает по-разному. До встречи с этой женщиной я уже чувствовал, что этого мне нельзя, а от этого надо отказаться... Сейчас у меня началась новая жизнь. В каждом возрасте есть свои правила, свои взгляды. Вы меняетесь. Все меняется вокруг вас. Если вы не знаете, как поступить, поменяйте себя – и вокруг вас все изменится. Происходят чудеса. Жалко, что вы не читали моих книжечек...

– Ну сейчас вам 40, 50? Сколько примерно?

– По-разному. Встаю – и тут болит, и там болит... А захожу в зал, где у меня стоит 60 девочек... Я профессор кафедры хореографии. Красивые, молодые, все ждут меня. И откуда силы берутся?! Зубная боль проходит. Когда вы выходите на сцену, куда только болячки деваются?! Это потом опять, может быть, будет болезнь.

– По поводу "ешьте что хотите". У вас с 20 лет один и тот же вес.

– Да. Почти. Если я поправлялся, что набирал полкилограмма.

– Какой у вас вес сейчас?

– Около 60 кг.

– Рост?

– 165.

– Классика.

– Вы себя в еде не ограничиваете?

– Я всеядный.

– Что вы едите?

– Все! Другое дело – что не постоянно одно и то же.

– Жареное, копченое?

– Послушайте меня, Дима: не кушайте каждый день одно и то же. Даже если очень любите борщ, не надо каждый день борщ. Не надевайте один и тот же костюм. Не ходите по одной и той же дороге. Меняйте все.

– Выпить можете?

– Пробую. Но у меня не получается.

– Не ваша история?

– Церковный кагор.

– Вы курили когда-нибудь?

– Нет.

– Никогда?

– Нет.

– Я смотрю на ваше лицо – у вас практически нет морщин. Это пластические операции или тоже танец?

– Это вы просто плохо смотрите. У меня есть все, что должно быть в этом возрасте. И поэтому надо с этим бороться. Не ищите в пище спасения. Кушайте, что хотите, – все должно сгореть. Машина – самое лучшее...

- Машину, кстати, вы до сих пор водите сами?

– Да.

– Какая у вас машина сейчас?

– Lexus 300-й.

– У вас много машин было в течение жизни?

– Ой... Первая машина была куплена за суточные в Америке. Когда здесь стояли по 20–30 лет в очереди за "Волгой-21", а я ее купил во "Внешпосылторге". Мы с женой сдали наши заработки – и приехали в Киев со справочкой, выбрали цвет машины. Это было начало.

- Григорий Николаевич, я так счастлив, что мы с вами сегодня встретились и поговорили... Вы для меня сегодня стали огромным открытием и примером. Я вам благодарен за интервью. Хочу пожелать вам долголетия: и физического, и духовного. Я вам задам последний вопрос. В чем смысл жизни для вас?

– Надо любить вокруг себя все, природу, надо иметь принципиальные взгляды на жизнь, нельзя повторять одно и то же, опускаться до моды какой-то, которая приплывает нам откуда-то. И самое главное: не останавливаться. Все, что застаивается, начинает гнить. Надо все время желать: "Я хочу, я добьюсь, я все сделаю, чтобы это было". У меня в последнее время был надлом.

– Завещание.

– Завещание. Я опустился, я уже ждал, прислушивался: "О, сегодня. Сегодня я ухожу". Врачей боялся, случаев боялся. Я был настроен на смерть. А теперь я настроен на жизнь. Я не знаю, сколько мне суждено, но сделаю все, чтобы моя женщина была счастлива. Голодный человек говорит: "Мне бы кусок хлеба – я был бы счастлив". Человек, не имеющий квартиры, говорит: "Вот бы хату – я был бы счастлив". Нет человека, который может сказать, что счастье – это... Я знаю очень много миллионеров, которые глубоко несчастны в семье, в детях. Сам спит и боится ареста. Нажил капитал и не знает, куда его деть. Я знаю много людей, которые страдают от того, что они очень богатые, а не бедные. Когда нечего кушать, хочется кушать. Когда нет денег, хочется... А когда есть то, что вам нужно, оказывается, что деньги – это не все. Есть что-то дороже, чем деньги. Это взаимоотношения в семье, на работе. Когда появляется твое "я", когда ты становишься примером для подражания, когда твои ученики хотят быть похожи на тебя. Когда работаешь, целиком отдаешься творчеству. Что такое творчество? Это то, что ты делаешь с полной отдачей. Все время ты должен быть в движении. А остановился – все. Были взлеты и падения. И у Павла Павловича. Вы, наверное, знаете его биографию? Когда был чуть ли не изгнан...

– Да.

– И в моей жизни были взлеты и падения.

– Но вы счастливый человек сегодня, в эту минуту?

– Я очень счастливый. Я разговариваю с вами, на улице стоит машина, квартира есть и есть женщина, на которую я молюсь. Ее мне Бог прислал. Я не знаю на сколько, но она продлит мою жизнь. Надо жить, сделать ее счастливой. И в этом получить удовольствие. В этом кайф. Попробуйте жить не для себя, а для кого-то...

– Спасибо вам большое.

– Когда вы хотите, то живете полноценно. И когда я говорю эти слова, я не имею в виду секс... Вы хотите жить, вы хотите сделать счастливой кого-то – и от этого вы испытываете огромное удовольствие... Я захожу в зал, где меня ждут балетные... Они берут то, что могут. И я вижу плоды своего труда. Это такое счастье...Я переживаю, когда у них не получается. Недавно я принимал экзамены у первокурсников. Они были такие напуганные... Я им сказал: "Ребятки, вы получите хорошие оценки. У вас не получается сегодня – завтра вы сделаете лучше". И расслабил их, и экзамен прошел хорошо.

Подпишитесь на новости:
 
Читайте также